— Нелегко.
Фарук сидел вместе с Махджубом в тюрьме, мучительно пережил его гибель, вынес пытки, допросы, схватил язву желудка.
— Мы его все уважаем, он человек идеи. Ни дворцов, ни счетов у него в западных банках… Он за то, чтоб каждый человек, уж если пришел в мир, не жил в нищете. Но когда Фарук вернулся домой, ему стало по-настоящему плохо.
— Тяжело заболел?
— Нет, иное… Жена, если ты помнишь красавицу Фатхию с медицинского, ему здорово изменяла.
— Значит, нашла чем заняться, пока муж в тюрьме?
Для своей темнокожей жены Фарук тоже оказался лишь осенним сезонным листком, им тоже поигрались и бросили. Так же, как он поступил когда-то с русской девушкой Раей.
До чего же больно Анне за этого красивого парня с большими, как у газели, глазами. Когда-то он смело, не задумываясь, шагнул от румянощекой веселой, любящей его Раисы к женщине своей национальности, будучи твердо уверенным, что Фатхия в трудную минуту будет ему крепкой опорой. Но дорого обошелся Фаруку этот шовинизм в любви! Вот уж право, как верна присказка: если мужчине предложить розу и капусту, он непременно выберет овощ. Да еще гнилой. Хотя с виду очень привлекательный.
— В общем, сам надел себе чулок на голову. Раю вспоминает?
— Еще бы… Прямо так и говорит, что это ему кара за Раю.
За окном город, огромный, как планета. И вообще все человечество — один огромный город. Ничего в нем не скроешь, ничего не спрячешь, рано или поздно истина докапывается до каждого.
— Что делает поэт Осман?
— Еще один артист…
— Как так?
— К деньгам очень спешит!
— Наверно, их любят все, но не каждый готов потерять из-за них совесть. О чем он пишет?
Рахман схватился за голову, но спросил лукаво:
— Ты когда, Анна, выходишь за город, встречаешь в поле ангела?
— Нет. Почему-то…
Осман по-прежнему печатается, много пишет, но о чем? «Некий Мухаммед из Омдурмана, который неделю назад ушел в пустыню за отарой, встретил в песках спускающегося с неба ангела, который просил передать людям, чтобы они ни в коем случае не отказывались от шариата».
Анна хохочет на весь буфет! Услышать такое в век космических кораблей, пятого поколения роботов, в век конструирования генов.
— За такие произведения у нас хорошо платят, — объяснил Рахман.
— Значит, теперь это бывший поэт… Значит, и этого не досчитался бы потом Махджуб…
— Да, Осману ничего не скажешь в лицо. Пропеллер вместо него.
Жизнь и впрямь для каждого — буря. И какие нужны крючья в душе, чтобы удержаться, не повалиться в тайфун? Сколько людей уже к середине жизни напоминают флаги, в которые больше не дуют ветры, ни зюйд-вест, ни слабый морской, островной или горный, короче, похожи такие жизни — на ветошь.
— Халим по-прежнему проповедует шариат?
— Молчит. Мы его заткнули.
— Каким образом? Прямо кляп и все?
— Хуже.
На лекцию, на которой Халим соловьем заливался о пользе шариата, ему задали вопрос: не жестоко ли это — рубить руку за воровство, даже если голодный украл лишь буханку хлеба?
Халим, не моргнув глазом, ответил, что только так можно пресечь кражи. После этого на трибуну потянулась вереница увечных людей, кто с отрубленной левой, кто на одной ноге, а то и без двух рук. С серой кожей на лицах, изможденные, больные.
— Погляди им в глаза, брат Халим! Не стыдно? Погляди внимательно. Что ты поддерживаешь? Надо ликвидировать безработицу. Строить заводы, фабрики, школы, больницы, а не закупать танки… Ты в Советском Союзе видел хоть одного безработного или бездомного? К социализму надо идти, а ты куда нас тащишь? В тысяча… пятисотый год хиджры?
После такой демонстрации увечных как ветром выдуло из аудитории мусульманских братьев. Сжавшись, Халим тоже убежал. Больше в Хартуме его не видели.
— Признаюсь в грехе, — посмеиваясь, рассказывал Рахман. — Этот позор мы ему, коммунисты, устроили! Теперь он на севере страны торгует зубными щетками.
— Ты как живешь?
Наверно, труднее всего рассказывать о себе. Репортажи, которые Анна много лет назад читала на страницах газеты «Правда», оказывается, писал Рахман. Прямо из тюрьмы. Даже тюремные надсмотрщики помогали ему передавать их на волю.
В то время как парашютисты Садата косили восставших, Рахман охранял здание редакции. Когда коммунистам и тут пришлось отступить, он кинулся в дом к брату, миллионеру.
— Убирайся вон! — завопил испуганно Омар, — из-за тебя погибнет моя семья.
Жена миллионера, очаровательная Асьма, предложила робко:
— Господин, — робко произнесла она шепотом. — Давайте поможем ему. Спрячем в подвале, а ночью отвезем в деревню.
Ударившись головой об стенку, женщина замолчала, прикрыла окровавленное лицо платком.
— Как ты смеешь обижать Асьму? — бросился с кулаками на брата Рахман.
— Как ты посмел придти к нам! — услышал он в ответ.
Через мгновение миллионер вытолкал нуждающегося в защите брата за калитку, у которой уже дежурил военный патруль.
По ошибке, в спешке, Рахман ткнул ногами в сандалии Омара, после чего тот долго боялся, что по этой обувке нащупают его связь с компартией. Мало того, пользуясь тем, что Лена, жена Рахмана, пряталась в это время с детьми в деревне, он продал дом, который покойный отец завещал Рахману, старенький в нем холодильник и даже детскую колыбель.
Рахмана пожалели другие. В тюрьму его товарищи писали: за жену и детей не волнуйся, они живы, здоровы, надежно спрятаны, береги свои силы.
На волю Рахман передавал известия не столь утешительные. Его репортажи из тюремной кротовины о казни Махджуба и офицеров вызывали такую щемящую боль, хоть в душу себе не гляди, будто и она виновата в том, что вот еще крепки руки, здоровы ноги, однако, уже не изменить ситуацию и никоим образом не вернуть к жизни дорогого многим человека.